Другие Разделы

     Назад в главное меню

 

     Группа
     Биография
     Награды и номинации

 

     Видео
     Аудио
     Мультимедиа
     Галерея

 

     Лирика
     Перевод лирики
     Смысл песен
     Аккорды
     Мифические песни

 

     Дискография
     Видеография
     Сканы дисков
     Список всех песен

 

     Статьи
     Концерты
     Официальные письма
     Анекдоты

 

     Форум
     Гостевая
     Исповедь
     Ссылки
     Создатели
     Карта

 

     Log in

Другие Разделы

Богиня и Грации (1995 – живой перевод)


Перевод: Michiru
Источник: VOX

Первый альбом The Cranberries обошел по продажам все прочие дебютные работы ирландской группы. Поскольку выпуск второй пластинки приходится на довольно хлипкие с точки зрения поддержания мира времена в Ирландии, группа усиливает свой стиль, и Долорес взывает к осуждению насилия. Что особенно захватывает в Долорес сегодняшней, танцующей и снимающейся в дублинской студии, так это карандашного размера шрам, тянущийся по левой внешней стороне ноги от нижнего бедра до икры. Как неуклюже проведенный след от губной помады, он завораживает и одновременно отвращает, а также в каком-то смысле указывает на появление некой силы характера, которая, казалось, отсутствовала во время первого выступления Клюкв в Британии три года назад. Той ночью, в лондонском криминальном Кэмдене, они терялись перед немногочисленной толпой любопытных зевак и занятых бизнесменов. Молодая певица лицезрела толпу на срок, едва ли достаточный для того, чтобы приглашенные фотографы смогли отснять хоть кадр. Несмотря на все уважительные сравнения с The Sundays, The Sugarcubes и Cocteau Twins и поразительный, производящий впечатление долоресовский набор возгласов, телодвижений и взглядов, все же само впечатление от того выступления было много хуже ожидаемого. Журналисты, писавшие очерк, сами того не желая, потерпели поражение в попытке провозгласить Клюкв будущим рок-н-ролла.

Долорес хватается за лодыжку своего коричневого сапога по колено длиной, подтягивает ногу и садится на нее, растягивая повязку на шраме так туго, как того требует ее тело. “В 18 лет я ушла из дома оттого, что хотела петь”, – вспоминает она. – “Мои родители хотели, чтобы я поступила в колледж, и все такое прочее… Полтора года я была нищей; помню это чувство всамделишного голода, когда кажется, что убила бы за пакетик чипсов. Тогда-то я и пошла к The Cranberries. Я хотела жить в городе, вырасти и стать сильной как женщина. А вот останься я дома… единственный способ, как женщине, уйти из семьи – это выйти замуж, все вот эти католические семейные устои. Так что я устроила что-то вроде побега”. Спустя полгода после их первого появления, The Cranberries выпустили сингл ‘Uncertain’, одну из самых давяще самоотражающих записей недавнего времени. Но тогда все порешили, что эта самая первая демка появилась во многом волей случая. Официально The Cranberries пропали, предположительно – забылись. Затем последовали правовые разборки с бывшим менеджером – практически по Кафке, после чего группа очутилась на сцене дублинского Сада Рока (Dublin’s Rock Garden). На Aerosmith они, пожалуй, не тянули, но позиции свои в какой-то мере завоевывали. Среди толпы попадались люди, которые были действительно впечатлены, возможно даже больше, чем того ожидали, но все же дело обстояло – для самих Клюкв – так, что все могло кончиться, еще не успев толком начаться.

“Уж это точно,” – вспоминает Долорес. – “К нам все поворачивались спиной – Англия, Ирландия, буквально все. Вот мы поехали в Европу, поддерживали Hothouse Flowers, а немцы спрашивали: ‘Wo ist der Hothays Flowrz?’. Я тогда думала: что мне делать? Взять и сдаться? Поехать домой? Вернуться в дом матери, успокоиться и отдохнуть, выйти замуж, родить десяток детей, так, что ли?”. Решилось все осенью 1992-го, когда Клюквы закончили записывать дебютный альбом для Англии с бывшим продюсером Smiths и партнером Морриссей Стивеном Стритом. Это была коллекция тщательно подобранных поп-песен, к которым примешивался голос, призванный привлечь больше утонченных сравнений с парящим ангельским гласом, чем могли бы вызвать Лиз Фрэйзер или Хэрриет Уилер. В песне ‘Pretty’ слышался поражающий звук икоты, от которого казалось, что кассетная лента поцарапана. В ‘Put Me Down’ был бессловесный припев воистину невозможной высоты, диапазона и силы. ‘Dreams’ отличилась явственным куском прямолинейного радио-попа, в неясном снижении перекатывающегося в не сочетаемое с этим на первый взгляд вальсирование. Явно балансируя на грани величия, The Cranberries сыграли на фестивале искусств в Викке, Шотландия, 15 миль к югу от Джон О’Гроутс. Из Лимерика они ехали на машине больше сорока часов, а на следующий же день пришлось вернуться обратно домой. 60 человек плюс четверо неполовоззрелых готов, казалось, одобрили выступление – трещание акустических инструментов и часовое старание Долорес справиться с собственными противоречиями. Как один из этой публики из 64 человек, я спросил Ноэля Хогана, что же именно он и его группа там делали. “Понятия не имею”, – ответил он. – “Ни малейшего”. И отлично выдержанная пауза. “А вы?”.

На следующее утро, после завтрака, Долорес проинформировала оставшихся верных товарищей, что альбом будет называться “Everybody Else Is Doing It, So Why Can’t We?” (“Этим занимаются все, почему бы и нам не попробовать?”). На интервью она держалась как личность и легко успокаивалась, но говорила так тихо, что было еле слышно за шипением кассетной пленки. Сегодня она четко заявляет: “Я действительно поняла, что, если всю жизнь так и буду держаться в сторонке, ничего толком я не добьюсь. Впрочем, в то время все было даже мило”. Долорес О’Риордан, хотя раньше и казалось, что по реалистичности это сравнимо с верблюдом, проходящим через игольное ушко, все же стала настоящей поп-звездой. В одной Америке Клюквы продали порядка двух миллионов альбомов – самая большая степень продаваемости среди всех дебютных работ ирландских групп. Когда начинаешь осознавать, что это действительно соревнование, все обретает ясность. “Ага,” – соглашается она. – “Что угодно. Звезда музыки поп, звезда рока, альтернативного рока… Все могу”. Еще удивительней то, что она, кажется, где-то любуется собой. Всего неделю назад она пела перед десятками тысяч людей, бодрячком отрабатывая второй день фестиваля Woodstock II и убегая с него в самый момент перед тем, как разразился проливной дождь, превративший все празднество в грязевую ванну. Она воодушевила толпу хлопать в такт песне ‘Dreams’. Она заставила их подпевать клюквенной версии песни The Carpenters ‘Close To You’, выделывая – причем с абсолютно равнодушным выражением лица – парадные махи ногами взад и вперед по сцене. В ночь накануне, одетая в белое, как таинственное привидение – дикое, но симпатичное, – она творила то же самое перед оценивающей толпой в 6000 человек впереди Летней Сцены нью-йоркского Центрального Парка. Метаморфоза прослеживается довольно явственно. “Да, разумеется. Я… я теперь женщина. Я много путешествовала, я замужем, теперь у меня за плечами много проделанного и увиденного. Да и вообще, я неизбежно в 18 лет буду чувствовать себя иначе, чем в 21-22, нет разве?”. Долорес вышла замуж – и не за кого-нибудь, а за менеджера по турам группы Duran Duran Дона Бёртона, – в Типперери, в белых кожаных сапожках, платье с бикини и гамашах с подвязками. Она все еще потешается, вспоминая это. “Они там в Ирландии целую бучу развернули, скандал недели, типа, на первых полосах всех-всех изданий. Нравственность мою обсуждали, чушь пороли. Для меня это был сплошной прикол”.

“Да-да, могу. Мы тогда выступали на одном большом авеню под открытым небом в туре по Америке вместе со Suede, там разместилось бы 4000 человек, и все билеты были проданы. И я подумал: ‘Бог ты мой’… Все песни играли очень быстро, мы так нервничали. Правда, после всего уже как-то расслабились… Несколько раз глубоко вздохнуть, вспомнить, что ничто человеческое тебе не чуждо, и смириться уж с этим”. Это Ноэль Хоган отвечает на вопрос о том, может ли он вспомнить точный момент, когда до него дошло, что The Cranberries действительно обрели славу. Ноэль и барабанщик Фергал Лоулер сидят в прихожей манхэттенского отеля Novotel, месте, напичканном всяческими намеками на постмодернистского толка шик, напоминающий какую-нибудь болгарскую дискотеку. Ноэль таков, какой он есть, спокойный и тихий, рано повзрослевший, ведет себя довольно хладнокровно, обдает людей морозцем, который сходит на нет только в самых редких случаях. Фергал же, напротив, играет в чистом виде ту роль, ради которой рожден на свет. Раньше мне казалось, а не могло ли быть такого, что он немой. Но этим утром он представляет собой настоящее воплощение современного рокового барабанщика, волосы коротко острижены и рассеянно выбелены, неизменная улыбка в обрамлении полупрозрачной футболки, кричащей за много километров. Он обходителен (“Сливок? Сахару?”) и обворожителен и просто-таки выкрикивает фразы, например о том, что “под конец дня мы уже просто играем музыку, которую сами любим, а если она еще кому нравится – это уже бесплатное приложение”. Фергал изо всех сил старается, чтобы окружающая слава не особенно вскружила ему голову. “Есть такие группы – и в Дублине они встречаются повсюду, – которые напишут один альбом, который даже никуда не выходит, а потом начинают расхаживать кругом в ковбойских сапогах да кожаных штанишках, цепляют на нос солнечные очки в помещении, на стены, мать их, налетая… Ненавижу таких людей, по-настоящему не перевариваю”. Спрашиваю, а было ли такое, что их самих искушения рок-н-ролльной шикарной жизни сводили с пути Истинного, и в ответ пара замолкает.

“Мы Порше эти крушили, помнишь”, – выговаривает Ноэль, уныло вперив взгляд в свой стакан с молоком. Когда ему напоминают, что его группа в самый короткий срок достигла большего, чем любой другой ирландский продукт вообще, он отстраненно размышляет: “Интересно, а в книгу рекордов Гиннеса впишут нас за это? Должны бы. Я за этим прослежу”. Ноэль кажется просто пораженным, когда сталкивается лицом к лицу с мыслью о своем стремительном возвышении в бомонд, затем пожимает плечами: “На самом деле, мы даже особо и не заметили. Между прочим, даже если все вокруг знают про твою группу, ты все равно безумно заморачиваться не станешь. Мы всегда к этому относимся, как относились бы, играя, скажем… в Викке”. “…Например”, – хихикая, добавляет Фергал. Их воспоминания о недавнем модном показе, посвященном “Rolling Stone”, достают на свет их неприкрытые суждения. “Мы всегда носим довольно простецкую одежду, так, джинсы, все такое”, – объясняет Фергал. “И вот мы подумали, почему бы не попробовать, просто для смеха? И мы неплохо оттянулись, вроде”. И как, одежку-то себе оставили? “Ага. Я свою выкупил кусков за 70, это вышло гораздо дешевле, чем она реально стоила”. “Ну, а я свою вернул нафиг”, – говорит Ноэль. “И с радостью. В смысле, что в конце концов уже скучно стало. А мы бродили по улицам в этих… ну, как мне казалось, довольно глупо выглядящих нарядах. Спустились до восточного края Лондона, там, где все эти пьяницы, и… короче, запомнилось надолго”. В предыдущую ночь, в Центральном парке мы были приглашены на беспрецедентное представление Ноэля в режиме полного “театра одного гитариста”, где он лазал по динамику и махал во все стороны гитарой, получая по полной порции реакции зрителей. Он играл песню ‘Zombie’, первый сингл с грядущего Клюквенного смело амбициозного второго альбома, продюсером которого опять стал Стрит, ‘No Need To Argue’. Это захватывающая песня и по содержанию, и по исполнению – настоящий, неприкрытый звенящий рок; последнее, не прощающее обвинение IRA от Долорес, приносящей жутковато злой вокал, в котором воплотилось все, что давно клокотало и просилось наружу. Виден яркий диссонанс между понятной любовной теплотой песен ‘Dreams’ и ‘Linger’ и таким эксцентричным выбором сингла для второго альбома. Можно почувствовать, что здесь в той или иной мере ставится некое утверждение. “Я понимаю, что множество людей, слушающих ‘Zombie’, даже не сознают толком, о чем именно она рассказывает”, – говорит Ноэль. – “Тут важнее именно чувство, что она несет. Мы не хотим выглядеть попсовой группой, а ‘Linger’ с ‘Dreams’ – именно поп-песни. Не хотим закончить карьеру в этой дыре, из которой не можем выбраться наружу”.

Написавшую “Zombie” Долорес больше волнует именно затронутая тема. “Песня была написала на туре по Англии примерно полтора года назад, когда возникли большие трения между Северной Ирландией и Лондоном, и меня это очень заботило. Какое-то время меня грызли все эти бомбежки, я читала статьи, где расписывалось, что происходит в Боснии, и как там обращались с женщинами и, еще страшнее, с детьми. Тогда была еще та бомба в Уоррингтоне, и те мальчики погибли. Я помню, как видела одну из матерей по телевизору, просто убитую горем. И мне было так ее жалко, что она вынашивала его девять месяцев, сносила все эти вещи, тошноту по утрам, и вот какой-то… изверг, какой-то безголовый тупица, думающий, что что-то кому-то докажет, делает все это. И я спрашиваю, это как вообще?”. Слова о том, что IRA вещает, будто бы действует исключительно в интересах родины самой Долорес, кажется, затрагивают определенные струны в ней: “IRA – это не я. Я не это хочу передать. Это не Ирландия, это кучка кретинов, живущих одним прошлым, живущих во имя какой-то мечты. Окей, я знаю, что у них там есть свои проблемы, но это никакая не причина для того, чтобы поднять руку на ребенка, чтобы та женщина через все это прошла”. ‘Zombie’ – единственная действительно вскрывающая нарывы песня, и написанная недавно именно этой ирландской группой, если, конечно, не считать смехотворные бунтарские выкрики американских рэпперов House Of Pain. Песня завоевывает открытостью своих чувств в действительно разящей подаче. Пока правление Северной Ирландии сосредоточено лишь на общекультурных и сугубо политических вопросах, касающихся истории, протоколов, идеологии, семиотики и прочих подробностей, Долорес отвлеченно от всего этого просто спрашивает, что может думать человек, когда перед его глазами в торговой лавке взрывается бомба. “Что в голове, зомби?”, – взывает она к ответу. – “И неважно, если это кому-то покажется грубо или слишком просто – мне искренне плевать, будь это католик или протестант, англичанин или ирландец. После всей этой наносной глупости меня волнует лишь то, что причиняется вред ни в чем не повинным людям. И вот именно это побудило меня написать песню, а не то, что я ирландка. И вы знаете, я раньше думала, что и через миллион лет не смогла бы написать такую песню. Мне казалось, что, сделай я это, я бы навлекла на себя кучу бед”. Несмотря на то, что в последнее время в связи с мирным провозглашением, сделанным Ирландской Республиканской Армией, воцарился относительный мир и покой, Долорес это оптимизмом не переполняет. “Конечно, если обе страны будут теперь сосуществовать в мире, это было бы просто волшебно, но я отношусь с небольшой долей скептицизма к мысли, что этот покой долго продлится”. И сразу становится ясно, что Долорес – одна из тех самых людей, кто самозабвенно волнуется за весь окружающий мир, неуспокаивающееся сердце, кто-то, кто просто не умеет смотреть на проблемы в мире и оставаться к ним хоть в чем-то равнодушным. Она разговаривает о том, что читала про Боснию и Руанду, с явно читаемым страданием в голосе. Она искренне поражается, отчего плохие вещи должны происходить с хорошими людьми, и от чистого сердца испытывает чувство вины по поводу того, что сама живет в процветании, тогда как для других это недоступно. Временами, считая себя умным и знающим мир, а ее – наивной и невинной, чувствуешь, будто обсуждаешь политические вопросы с младшей сестренкой Барта Симпсона. А порой она так лихо косит прямо сквозь всю надуманную шелуху, что тебе поневоле становится неловко за свой цинизм. А еще бывает время, когда все с ней приобретает несколько странный вид.

Особенно Долорес ратует за интересы детей. Еще одна новая песня, странная и перекрученная ‘The Icicle Melts’, является, похоже, реакцией на убийство Джэйми Балгера (“Я не знаю, что происходит с людьми сегодня, / Если может погибнуть даже ребенок”). “Я люблю детей”, – признает она. “Вы знаете, дети, они же так невинны, и так испуганны, и притом именно они – наше будущее. Как только можно причинять им зло?”. Но Джэйми Балгер был убит двумя другими детьми; получается, что молодые люди имеют в себе столько же злобы, сколько и прочие из нас? “Думаю, если бы эти два ребенка знали, что наказанием за подобное будет повешение, вряд ли бы они это сделали. По мне, стоит вернуть повешение как наказание за убийство. Я знаю, что это звучит кощунственно, и все такое, но я действительно так считаю”. Неужели вы представляете себе картинку, что даже вконец уставший от преступлений читающий ‘Daily Mail’ блюститель закона без тени сомнения будет вязать веревки на шеи школьникам? “Я про то, что если бы они сами знали заранее… В любом случае, я думаю, что наказания за преступления недостаточны по силе. Один из моих братьев – надзиратель в тюрьме. И я лично знаю людей, которых выходят из тюрем, и их психологию: ‘Я вчера вышел из тюрьмы и теперь мне скучно, а денег нет, пойду-ка я угоню машину и попаду прямо обратно в каземат’. Кому-то там даже нравится. Куда девались дни, когда людей бросали в темницу, и они мучались там от голода и избиений день за днем? Хоть бы кровью поистекали, что ли…”

И несмотря на то, что в этом месте она, кажется, все же шутит, попробуй она выставить кандидатуру на пост Министра Внутренних Дел, я бы голос свой за нее не дал. Несмотря на то, что у нее развито чувство справедливости и есть стремление к возмездию, Долорес не устает говорить, что хотела бы как-нибудь использовать свое положение во имя всеобщего блага. Когда я спросил, пожертвует ли она большинство денег, которые заработает, она отвечает, что на эти деньги устраивала бы концерты, пытаясь “исцелить мир, сделать его чуточку лучше, то, се…”. Тянет спросить, связана ли все еще ее гипертрофированная совестливость с католической верой в частности или хриастианством вообще. “Ну”, – говорит, – “Я, знаете, вообще никогда не была чем-то вроде: ‘Привет, я католичка, верю в Иисуса Христа, и Иоанна, и всех остальных святых ребят’. Скажу больше, когда я была подростком, я даже засыпала на скамейке в церкви, правда, когда дело доходило до церковных гимнов, тут уж я сразу: “О!..”, я обожала эти гимны, Грегорианские гимны”. Прекрасные мелодии. “Ага, замечательные. Спорю, вот именно от них рок-н-ролл и произошел!”. Она подмигивает и смеется. “Думаю, вообще, что вырасти в католической семье – очень даже ничего, по крайней мере в сравнении, скажем, с мамочкой, которая проповедовала бы культ вуду или там какую-нибудь черную магию. Уж это было бы похуже”. Что думаете тогда по поводу случая, когда Сайнид О’Коннор порвала фотографию Папы? “Я подумала… что церковь ей очень досаждала. Ну, наверное, даже не церковь, самая церковь – все-таки не больше, чем люди, но вы поняли, про что я. Когда она была маленькой, ей слишком много диктовали, ей приходилось очень тяжко. Я ведь с ней однажды ненадолго повстречалась. Она очень здорово пожала мне руку, и вы знаете, я сразу поняла, что она очень откровенная. Слишком откровенная. Она мне что-то говорит, а я такая: ‘Тс-с!.. Не-ет, ты лучше такие вещи с парнем своим обсуждай, или песню напиши, или телевизор посмотри и спать ложись’”. Как и у Сайнид, у Долорес есть целый набор своих собственных душевных шрамов, и они заходят куда глубже, чем шрам на коже ноги. “Католическая церковь действительно оставляет некоторым людям кучу шрамов. И я должна сказать, что на свое католическое детство я не могу смотреть с улыбкой. Было очень много проблем, знаете, множество заморочек. Но надо все преодолевать и продолжать жить. Все хорошее брать с собой, все плохое – перейти через это, выбросить из головы, оставить позади. И я думаю, мне это удалось. Я ведь, понимаете, сейчас уже не так часто посещаю церковь”.

Случайные записи



Количество просмотров - 2,001 раз | Версия для печати Версия для печати
Опубликовано 29.01.2010 в категории Статьи | Нет комментариев
Cтатью разместил Dess


Оставьте комментарий