Другие Разделы

     Назад в главное меню

 

     Группа
     Биография
     Награды и номинации

 

     Видео
     Аудио
     Мультимедиа
     Галерея

 

     Лирика
     Перевод лирики
     Смысл песен
     Аккорды
     Мифические песни

 

     Дискография
     Видеография
     Сканы дисков
     Список всех песен

 

     Статьи
     Концерты
     Официальные письма
     Анекдоты

 

     Форум
     Гостевая
     Исповедь
     Ссылки
     Создатели
     Карта

 

     Log in

Другие Разделы

Богиня и Грации (11.1994)


Дата публикации: ноябрь, 1994
Источник: VOX
Автор: Эндрю Мюллер

Первый альбом Cranberries перекрыл по продажам все остальные ирландские дебюты. Так как второй альбом вышел тогда, когда мир в Ирландии был крайне непрочен, группа продемонстрировала более жесткий стиль и призывы Долорес к возвращению справедливости.

Что сегодня привлекает внимание к Долорес О’Риордан, когда она танцует и позирует в Дублинской студии, так это шрам длиной с карандаш, спускающийся по левой стороне ее ноги от нижней части бедра до верхней части икры. Похожий на грубый изогнутый след темной помады, он привлекателен и порочен, кроме того, от выражает силу характера, которой ей так недоставало, когда The Cranberries впервые выступали в Британии три года назад. В тот вечер, в Лондонском Camden Underworld, они играли перед небольшой группой любопытных писак и бизнесменов. Певица-тинэйджер редко поворачивалась лицом к толпе на достаточное время, чтобы собравшиеся фотографы могли сделать снимок. Несмотря на уважительные сравнения с The Sundays, The Sugarcubes и Cocteau Twins и на удивительный яркий набор воплей, ритмов и вздохов O’Риордан, впечатление было очень слабым. Обзоры единодушно отказались признать The Cranberries будущим рок-н-ролла. Долорес хватается за голенище своего коричневого ботинка по колено, и медленно подтягивает ногу к заду, растягивая свой шрам согласно указаниям физиотерапевта. “В 18 я ушла из дома, потому что хотела петь”, вспоминает она. “Мои родители хотели, чтобы я пошла в колледж и так далее. Полтора года я была действительно бедной, я помню, как я голодала. Я бы умерла за пакет чипсов. Тогда я и присоединилась к The Cranberries. Я хотела жить в городе, потому что я хотела стать сильной. Я знала, что если я останусь дома… там единственный способ выбраться из дома для женщины – это выйти замуж, все что связано с католической семьей. Так что я совершила что-то вроде побега.”

Через шесть месяцев после появления The Cranberries выпустили сингл под названием ‘Uncertain’ [ненадежный, неуверенный], одну из самых унылых, оправдывающих свое название записей за последнее время. Все пришли к мнению, что первая демо-запись была счастливой случайностью. Про The Cranberries официально забыли. Затем последовала абсурдная судебная склока с бывшим продюсером, а затем группа выступает в Дублинском Rock Garden. Их нельзя было сравнить с Aerosmith, но это было медленное, устойчивое развитие. Случайные зрители были приятно удивлены, возможно сильнее, чем ожидали, но для The Cranberries это выглядело так, что все может закончиться раньше, чем начнется по-настоящему. “Я знаю”, вспоминает Долорес, “люди отвернулись от нас – Англия, Ирландия, все. Тогда мы отправились в Европу, поддерживая Hothouse Flowers, и немцы говорили: ‘Wo ist der Hothaus Flowrz?’ ['Кто такие Hothaus Flowrz?']. Я думала: что мне делать? Просто сдаться? Отправиться домой? Вернуться в дом моей матери, уйти из группы, выйти замуж, завести десять детей, что?” Решающий момент наступил осенью 1992 года, когда The Cranberries закончили запись своего дебютного альбома для Island с бывшим продюсером Smith и сотрудничавшим с Morrissey Стефеном Стритом [Stephen Street]. Альбом был набором изящно аранжированных поп-песен исполненных голосом, которому суждено было заслужить больше сравнений с ангелами, чем могли вызвать Лиз Фрэзер [Liz Fraser] или Харриет Уилер [Harriet Wheeler]. В ‘Pretty’ мрачное икание в заглавном слове наводило на мысль о растяжении ленты. В ‘Put Me Down’ был припев без слов невозможной высоты, диапазона и мощности. В ‘Dreams’ кусок откровенного радио-попа был кардинально изменен головокружительным спуском в дисгармонический кошачий концерт. Качаясь на грани успеха, The Cranberries выступили на фестивале искусств в шотландском городе Уик [Wick], в 15 милях к югу от северной части Шотландии. Путешествие из Лимерика на машине отняло у них 40 часов, и на следующий же день они отправились домой. 60 зрителей и четверка выступавших молодых Готов получили удовольствие вопреки дребезжащей акустике и попыток Долорес спрятаться за своей челкой.

Будучи одной из аудитории в 64 человека, я спросила гитариста Ноэла Хогана [Noel Hogan], что он и его группа там делали. “Не знаю”, ответил он. Затем, после паузы: “а ты?” На следующее утро за завтраком Долорес проинформировала своих страдающих от похмелья друзей о том, что альбом будет называться “Everybody Else Is Doing It, So Why Can’t We?” ["Все остальные это делают, так почему не можем мы?"]. На интервью она выглядела представительно и немного самоуверенно, однако ее голос был едва слышен за шорохом ленты. Сейчас она говорит четко: “Я представляла себе, что если я буду стоять в стороне всю оставшуюся жизнь, ничего не произойдет. Однако, тогда это было неплохо.” Долорес О’Риордан стала поп-звездой, а совсем недавно вероятность этого казалась такой же, как и вероятность прекращения огня ИРА. Только в Америке The Cranberries продали два миллиона альбомов, это самый большой объем продаж для начинающей ирландской группы. Когда представляешь себе конкуренцию, это производит впечатление. “Да”, подтверждает она. “Что угодно. Поп-звезда, рок-звезда, альтернативный рок. Я все это могу.” Больше удивляет то, что ей это, похоже, доставляет удовольствие. Всего неделю назад она выступала перед десятками тысяч людей во второй день Вудстока II [Woodstock II], уехав прямо перед проливным дождем, превратившим фестиваль в грязевую ванну. Она заставила толпу хлопать во время ‘Dreams’. Зрители подпевали сделанной The Cranberries версии песни The Carpenters ‘Close To You’, в то время как она прыгала взад и вперед по сцене с каменным лицом. Днем раньше, похожая на кружащееся привидение в белом саване, она проделывала то же самое перед шеститысячной толпой на летней сцене Центрального Парка в Нью-Йорке. Это что-то вроде метаморфозы. “Да, конечно. Я… Теперь я – женщина. Я путешествовала, я вышла замуж, я многое делала и много повидала. В любом случае, я по-разному чувствовала бы в 18 и в 21 или 22, разве не так?” Долорес вышла замуж в Типперэри (за менеджера гастролей Duran Duran Дона Бартона [Don Burton], не меньше), в белых кожаных ботинках, платье бикини и кружевных гетрах. Она все еще хохочет, вспоминая. “Они вытащили войну в Ирландии, противоречие недели, на все первые страницы. Источали дерьмо по поводу моей морали. Это было смешно.”

На вопрос, может ли он вспомнить тот момент, когда стало ясно, что The Cranberries прорвались, Ноэл Хоган ответил: “Да, да, я могу. Это было, когда мы выступали на открытом стадионе во время американских гастролей с Suede. Он вмещал 4000 человек, и все билеты были проданы. Я тогда подумал: “О господи”. Все песни были слишком быстрыми, мы очень нервничали. Тем не менее, после этого мы немного расслабились. Делаешь несколько глубоких вдохов, вспоминаешь, что ты все еще человек, и продолжаешь.” Ноэл и барабанщик Фергал Лоулер [Fergal Lawler] сидят в холле гостиницы Novotel в Манхэттене, которая своей манией пост-модернового величия напоминает болгарское диско. Ноэл, как всегда, тих и осторожен не по годам, его холодное остроумие только изредка прорывается наружу. Фергал, напротив, похож на человека, рожденного для своей роли. Я бы удивилась, если бы он замолчал. Этим утром он представляет собой типичного современного рок-н-ролльного ударника. Его короткие волосы неаккуратно обесцвечены, его постоянная улыбка обрамлена редкой бородкой, и он очень шумный. Он очарователен (“Молока? Сахара?”), мил, и вполне может выложить, что “в конце концов мы просто играем музыку, которая нам нравится, и если она нравится кому-нибудь еще, то это – дополнительный приз.” Фергал ни в коем случае не позволяет ничему такому забивать ему голову. “Есть группы – их много в Дублине – которые записали единственный альбом, который нигде не пошел, а они разгуливают в ковбойских ботинках, кожаных штанах, в темных очках в помещении и сталкиваются со стенами. Я ненавижу таких людей, я их правда ненавижу.” В ответ на вопрос, позволили ли они хотя бы однажды искушениям рок-н-ролльного мифа отвлечь их, оба промолчали. “Мы сломали эти Порши, помнишь,” сказал Ноэл, мрачно уставившись в свой стакан молока. На напоминание о том, что его группа за такое короткое время достигла большего, чем любые другие ирландские музыканты, он лениво удивляется: “Мы что, попадем в книгу рекордов Гиннеса? Должны. Я прослежу за этим.” Ноэл, кажется, искренне удивлен идее своего постепенного подъема в высшую лигу. Он пожимает плечами. “Мы действительно ничего не заметили. Ты не можешь стать одержимым, когда все вокруг знают, кто ты. Мы всегда смотрели на это, как если бы мы играли в… Уике.” “Например,” добавляет хихикающий Фергал.

‘Rolling Stone’ вызвал воспоминания об их недавнем стиле одежды, сделав неплохую иллюстрацию их отношения к этому. “Мы всегда носили довольно хреновую одежду – просто джинсы и тому подобное,” объясняет Фергал. “Мы подумали, почему бы не попробовать и не сделать так для смеха. Это было здорово.” А потом вы сохранили одежду? “Да. Свою я купил за 70 фунтов, а это намного меньше, чем она стоит.” “От своей я наверняка откажусь,” говорит Ноэл. “С радостью. Через некоторое время мне это надоело. Мы ходили по улице в этой… ну, я думал, глупо выглядящей одежде. Мы были в Ист Энде в Лондоне, со всеми этими пропойцами… в любом случае, это было приключение.”

Прошлой ночью в Центральном Парке мы наслаждались новым зрелищем: Ноэл в образе героя-гитариста, присевший у своего усилителя, ударяющий по своей гитаре, вызывающий шквальную реакцию слушателей. Они играли песню ‘Zombie’, первый сингл со своего честолюбивого (в хорошем смысле) второго альбома ‘No Need To Argue’, продюсером которого снова стал Стефен Стрит. Это захватывающая песня по стилю и по содержанию: по стилю – твердый звонкий рок, по содержанию – осуждение ИРА. Долорес демонстрирует яростный вокал из ранее нетронутого источника желчи. Трудно понять такой выбор сингла после наполненных страданиями от безнадежной любви ‘Dreams’ или ‘Linger’. Чувствуется какое-то Заявление. “Я знаю, что многие, слушающие ‘Zombie’, даже не поняли, о чем эта песня,” говорит Ноэл. “Здесь, скорее, ощущение. Мы не хотели, чтобы нас считали поп-группой, а ‘Dreams’ и ‘Linger’ – поп-песни. Мы не хотели закончить в дыре, из которой не смогли бы выбраться.”

Долорес, написавшая “Zombie”, более конкретно говорит о ее содержании. “Она была написана во время английских гастролей полтора года назад, когда были большие проблемы между Северной Ирландией и Лондоном, и я думала об этом. Некоторое время меня терзали мысли обо всех этих бомбах, я читала статьи о том, что происходит в Боснии и о том, что происходит с женщинами, и, что еще больнее, с детьми. Тогда была бомба в Уоррингтоне [Warrington], и погибли дети. Я помню, как увидела одну из матерей по телевидению, просто опустошенную. Мне было так печально, она носила его девять месяцев, прошла через утреннюю тошноту, через все остальное, а какой-то… мерзавец, какой-то пустоголовый, который думал, что в этом есть смысл, сделал это. Понятно?” С заявлениями ИРА о том, что свои зверства они совершают на благо родины Долорес, она явно не согласна. “ИРА – не я. Я – не ИРА. The Cranberries – не ИРА. И моя семья тоже. Слова “это не я, это не моя семья” в песне – это то, что я говорю. Это не Ирландия, это какие-то идиоты, живущие в прошлом, живущие во сне. Ладно, я знаю, что там есть проблемы, но не было причины, чтобы убивать этого ребенка, чтобы та женщина прошла через это.” ‘Zombie’ – единственная песня, записанная крупной ирландской группой в последние годы, явно говорящая о Проблемах, если не считать бессмысленого мятежного рева американских рэпперов House Of Pain. Песня задевает за живое естественностью чувств и манерой исполнения. При таком количестве рассуждений о культуре и политике Северной Ирландии, касающихся истории, протокола, идеологии, семиотики и деталей, Долорес просто хочет знать, о чем думал человек, взорвавший бомбу в пассаже. “Что у тебя в голове, зомби,” спрашивает она. “Мне действительно наплевать – извините за вульгарность [в оригинале - 'I really don't give a shit'] – мне все равно, протестант или католик, мне все равно, Англия или Ирландия. В итоге важно, что страдают невинные люди. Вот почему я написала эту песню, не потому, что я – ирландка. Я никогда не думала, что напишу что-нибудь такое и за миллион лет. Я всегда считала, что попаду в неприятности.” По поводу недавнего установления ненадежного мира, вызванного заявлением Ирландской Республиканской Армии о прекращении огня, Долорес не испытывает оптимизма. “Это было бы замечательно, если бы страна жила в мире, но я немного скептически отношусь к тому, что это продлится долго.” Становится очевидно, что Долорес – одна из тех, кто ставит жизнь превыше всего, кровоточащее сердце, неспособное беспристрастно смотреть на болезни мира. Она говорит о том, что прочла о Боснии и Руанде, с неподдельной болью. Она кажется озадаченной тем, что плохие вещи происходят с хорошими людьми, и чувствует вину, потому что хорошо живет, когда миллионы живут плохо. Иногда, ощущая себя умной и практичной, а ее – наивной и невинной, чувствуешь себя так, как будто говоришь о политике с младшей сестрой Барта Симпсона. С другой стороны, она может не обращать внимания на всякую ерунду, из-за чего твой собственный цинизм приводит тебя в смущение. А иногда это просто кажется немного эксцентричным. Долорес больше всего беспокоится о детях. Другая новая песня, “The Icicle Melts”, стала реакцией на убийство Джейми Балджера [Jamie Bulger] (“Я не знаю, что происходит с людьми / когда ребенка может не стать”). “Я люблю детей,” утверждает она. “Знаете, дети – они такие невинные, и такие напуганные; в них – будущее мира. Как могут люди причинять им вред?” Но Джейми Балджер был убит двумя другими детьми. Очевидно, в них может быть столько же зла, сколько и во всех нас? “Мне кажется, что если бы те двое детей знали, что наказанием за это будет повешение, я не думаю, что они сделали бы это. Я думаю, нужно вернуть повешение как наказание за убийство. Знаю, что это звучит отвратительно, но я так думаю.” Тебе не кажется, что даже самый уставший от преступности, читающий Daily Mail сторонник строгой дисциплины не стал бы вешать детей?” “Если бы они знали заранее… Я все равно думаю, что наказания слишком легкие. Один из моих братьев работает в тюрьме. Я лично знаю людей, которые говорили: ‘Я вчера вышел из тюрьмы, мне скучно, у меня нет денег, я собираюсь украсть машину и вернуться обратно.’ Некоторым там нравится. Где же то время, когда их бросали в камеру, морили голодом и били каждый день? По крайней мере пускали им кровь.” Вероятно, она шутит. Тем не менее, если бы она баллотировалась на пост министра внутренних дел, она не получила бы моего голоса. Несмотря на чувство справедливости и желание возмездия, которое ставит ее правее Терри Дикса [Terry Dicks], Долорес постоянно говорит о желании использовать свое положение для общего блага. Когда ее спрашивают, будет ли она раздавать те большие деньги, которые, вероятно, заработает, она отвечает, что использует их для благотворительных концертов, чтобы сделать попытку “вылечить мир, сделать его лучше и тому подобное.” Интересно, связана ли ее сверхактивная совесть с католицизмом или какой-нибудь другой христианской верой. “Ну,” говорит она, “это никогда не походило на ‘Привет, я – католичка, и я люблю Иисуса, и так далее.’ Когда я была подростком, я засыпала в церкви, но когда дело доходило до гимнов, я никогда не спала. Я любила григорианские гимны.” Замечательные мелодии. “Да, замечательные. Определенно, рок-н-ролл произошел от них!” Она подмигивает и смеется. “Я думаю, что родиться католичкой – это хорошо, по сравнению с тем, что моя мать могла быть вуду или заниматься черной магией. Это было бы хуже.” Как ты отнеслась к тому, что Шинед О’Коннор [Sinead O'Connor] порвала фотографию Папы? “Я подумала… что церковь причинила ей много боли. Ну, не сама церковь, потому что церковь – это на самом деле люди, но ты понимаешь, что я имею в виду. Ее слишком много учили в детстве, так что детство у нее было тяжелое. Я один раз виделась с ней. У нее крепкое рукопожатие, и она показалась мне очень честной. Слишком честной. Она многое рассказывала мне, а я говорила ‘Тише! Расскажи это своему приятелю, или напиши песню, или поспи, или посмотри телевизор.” Как и у Шинед, у Долорес есть свои эмоциональные шрамы, которые намного глубже чем тот, что у нее на ноге. “У многих людей остаются шрамы от католической церкви. И я должна сказать, что вышла из своего католического детства без улыбки. У меня было много проблем и множество комплексов. Но все это можно пережить и жить дальше. Все хорошее можно взять с собой. А все плохое можно пережить и выкинуть из головы, оставить позади. Вот что, по моему, я сделала. Я теперь не часто хожу в церковь.”

Случайные записи



Количество просмотров - 1,958 раз | Версия для печати Версия для печати
Опубликовано 29.01.2010 в категории Статьи | Нет комментариев
Cтатью разместил Dess


Оставьте комментарий